Как я стал фотографом

В 1980 году в СССР проходила Олимпиада. Тогда мне было 10 лет. Я не помню, почему я с родителями был в Шереметьево: то ли родители провожали, то ли встречали кого-то. В тот день произошло мое знакомство с фототехникой. Ко мне подошел чернокожий спортсмен и подарил фотоаппарат. Да, он подошел и вручил его на долгую память милому мальчику, ковыряющему от нечего делать в носу, – Андрейке Разумовскому. Дружеские жесты от иностранцев тогда были обыденной вещью. Сувенирчики, жвачки… Но чтобы фотоаппарат – это было космическое проявление «дружбы народов».

В тот миг я провожал иностранца с широко распахнутыми, немаргающими глазами. После детального осмотра аппаратуры радости у меня слегка поубавилось. Камера оказалась нашей, отечественной – «Смена 8М». Отец взял фотоаппарат, покрутил его в руках и сказал, что там есть пленка. Кадров 5 осталось. Сначала я сфотографировал отца, потом отец сфотографировал меня. Во дворе дома я расстрелял последние кадры по жабам и друзьям. В то время фотография для общей массы населения была не такой распространенной вещью, как сейчас. Фотоаппараты имелись далеко не у всех. Сейчас щелкнул – на, смотри. Не нравится – еще щелкнул. А тогда это была целая фотоиндустрия. Чтобы сделать фотографию, требовались время и знания. Пленку нужно было проявить, потом напечатать с нее фотографии.

Чтобы я мог сделать свои первые шедевры, моя мама отвела меня в фотокружок. Тогда все кружки для детей были бесплатными. Хочешь заниматься – приходи и занимайся. Я в фотокружок пришел уже со своим фотоматериалом. Мой руководитель объяснил мне, что такое фотобачок, ванночки, фотоувеличитель, глянцеватель и прочее. Я слушал его с открытым ртом и все те ми же, не моргающими глазами. Мне было все страшно интересно. Прежде чем проявлять пленку, нужно было тренироваться наматывать ее по спирали в фотобачок. Этот прием отрабатывался в темном общественном туалете на ранее испорченных, засвеченных пленках. Чтобы готовить проявитель, особого ума было не надо. Он продавался в порошках или таблетках, которые требовалось просто растворить в достаточном количестве воды при нужной температуре.

Настал момент, я намотал свою первую пленку из «Смены 8М», залил бачок проявителем и, плавно помешивая кончик спирали, смотрел на часы, отсчитывая минуту за минутой. Время проявления – это тоже точный показатель, который соблюдается. Далее проявитель сливался, и пленка промывается. Потом заливали фиксаж – раствор, предназначенный для закрепления полученного результата. Сейчас как вспомнишь – целый химикотехнологический институт. Закрепил – можно открывать бачок, доставать пленку и сушить. У нас в кружке была веревка, на которой сушились фотопленки всех детей-фотографов. Во время сушки все стояли и рассматривали получившиеся негативы. Руководитель кружка, старательно повесив мою пленку на веревку с помощью двух бельевых прищепок, осторожно взял ее за края перфорации и начал осматривать кадр за кадром.

Я прыгал возле него, задавая один и тот же вопрос: получился ли я с отцом, получились ли птицы, жабы. Руководитель кружка молча взял со стола большую лупу, надел на глаза дополнительно очки и начал каждый кадр рассматривать с тошнотворной дотошностью. Он отпихивал меня и на мои вопросы не отвечал. Внезапно кружок был закрыт, дети разогнаны по домам. Я так ничего и не понял. Руководитель кружка сказал, чтобы явились мои родители, но лучше, если это будет отец. Отец пришел, поговорил, но суть разговора я узнал лет через пятнадцать.

Кадры, которые я снимал, не получились. Я не умел тогда правильно выставлять диафрагму и выдержку. Зато у того негра кадры в гостиничном номере с двумя блондинками-спортсменками получились правильно экспонированными. Если бы тогда его таможня «попалила» с данным фотоматериалом… Оказывается, иностранцы могли вывозить пленки только в проявленном виде. Не проявленные негативы изымались. Видимо он перестраховался. Зато я освоил фотодело. Куда тогда руководитель кружка с моим отцом дели ту пленочку, я до сих пор пытаюсь выяснить у отца. Он говорит, что не помнит, но я в это не верю.